Как на гвозди, на хвойный лес

белобрысая высь легла.

И забор, да в "колючке" весь,

придавила к земле она.

А над зоной стоит тишина,

лишь конвойный зубами стучит.

Да фонарь, опустив глаза,

раздает поклоны в ночи.

Где-то тройки несутся вскачь,

Где-то поезд уходит в ночь.

Да, я слышу во сне твой плач,

только чем я могу помочь?!

Можно в памяти все стереть,

но когда мы вернемся к вам,

будет Реквием ветер петь

по погибшим нашим мечтам...

А над зоной стоит тишина,

лишь конвойный зубами стучит.

Да фонарь, опустив глаза,

раздает поклоны в ночи.

Я затерялся в пространстве и времени

астероидом средь марсианской глуши.

Там, где боль и жестокость так неумеренны,

а любовь признается болезнью души.

И безмолвствуют звезды, взирая на это, -

чуть надменные гиды космических троп.

Ты отбилась от стаи, нагая планета,

спелой вишенкой алой, упавшей в сугроб.

Я живу вне тебя сколько дней

С почерневшей от бремени верой.

И скользит моя жизнь по твоей

Чернотою бемолей на белом.

                                                                                                                                  ПИСЬМО К ТЕБЕ

Я пишу тебе, я тебе пишу.

И от зависти сегодня зол закат.

Я прошу тебя, я тебя прошу:

не ищи того, кто больше виноват.

Мотылек кружится в свете ночника,

тужит возле ног простуженный камин.

Говорят, что ты по-прежнему одна,

да и я по-прежнему один.

Я пишу тебе, я тебе пишу.

Хватит нам года разлукой отмерять.

Как ключи твои, я эту боль ношу

и не выбросить ее, не потерять.

Затаив дыханье, смотрит на меня

с твоего портрета незнакомый штрих...

Зачем тянешь одеяло на себя,

нам его вполне хватало на двоих.

Я пишу тебе, я тебе пишу...

Ночь вся выпита, как сладкое вино.

Мы спешили, но я больше не спешу,

как когда-то на индийское кино.

Вполз рассвет на чистый лист одной строкой,

утонув в его безгрешной белизне.

И рыдает дождь, припав к стеклу щекой,

по моей любви, моей любви к тебе.

ЭМИГРАНТСКОЕ ГРУСТНОЕ ТАНГО

Когда якоря мы подняли и отошли от причала,

усталые волны стонали, отчаянно чайка кричала.

И ветер, ворчливый попутчик, у борта рыдал завывая,

и плакал пехотный поручик , от злости погоны срывая...

ПРИПЕВ:

Как закрою глаза, снова вижу:

пепел, кровь и родного мустанга...

Но летит, все летит над Парижем

эмигрантское грустное танго.

Мы свои ордена пропиваем, а потом в кабаках мелем ересь.

Но еще кителя надеваем, как будто на что-то надеясь.

Только мне по ночам нет, не ивы, шелестят беспокойно ветвями,

- это стонут в Суданском заливе десять тысяч утопленных вами!

ПРИПЕВ.

Мы бездарны, согласен, но все же, как-никак мы - частица России!

Почему ж на душе так тревожно за ее бесконечные сини?

Вы же сами себе отомстите, захлебнувшись своею же кровью.

Ну а нас, если можно, простите. Нам дожить бы теперь с этой болью!

ПРИПЕВ.

Я клаксон, маяк, поводырь

заблудившимся в звездной стихии,

колокольчик ночной

иль дорожный оранжевый знак.

Все созвездья постриглись, я их не виню,

лишь в созвездии Рака

темный, гигроскопичный июль

окроплен огнями проспектов и авеню.

При слиянии нескольких рек возникают моря.

При взаимности чувств

результат умножается кратно.

При слиянии моря и звезд

возникает любовь,

иногда траектория витиевата

и зависит от множества факторов,

в том числе  и поводыря.

Едкий дым застилает глаза.

Кто в ночи нащупает твердь?

Дым Отечества в сущности тоже дым,

но суть в том, что я научился петь.

И на мой отчаянный зов

рефлекторно слетаются птицы.

Я делюсь с ними кружевом красочных нот.

Заберите, все заберите,

но оставьте мне этот круговорот.

Мои письма теперь все реже.

Забываю быть вежливым.

С новой цифрой на решках

время что-то крадет...

И уже нереальный,

темной ночью пасхальной,

твой манжет накрахмаленный,

как кораблик, плывет.

Мелодия возникла и угасла

лицом знакомым сквозь туман веков.

И вспоминать уже напрасно,

все потому, что не нашлось к ней слов.

          МОРЕ

1. Море, впусти меня,

раствори в своем сумрачном сне:

Расчеши гребешком этой грустной волны

мой растрепанный ветром мотив.

Море, впусти меня,

дай познать твой измученный взгляд,

и язык изваяний застывших глубин,

и зари изумрудный изгиб.

Море, прости нас

за беспомощность мысли и дерзость.

Занавесь чей-то слишком завистливый взор,

исподволь изучающий нас.

Море, прости нас.

Не дыши на нас злобой зарниц.

Не пытайся исправить здесь, на Земле,

безотрадных зеркал кривизну.

2. А трепет лунных бликов влечет дорогой в море,

и будто нас окликнув, там плещутся в неволе:

таинственные тени всех звезд, упавших в воду,

попавших в злые сети обманщицы - свободы.

А ветер над волнами, из темноты поспешной,

струится голосами безвестных душ отпевших.

И только сединою кивая нам с укором,

тихонько шепчет море, моей печали вторя.

В том шепоте прилежном, как в полуоткровении,

и трепетность, и нежность, насмешка и презренье;

и таинство истока остывшего сознанья,

и сладкая истома искомого признанья.

А трепет лунных бликов...

                                                                                                                            АФГАНИСТАН

Кто посмел, кто послал? Заглянуть бы в глаза...

А им что, пацанам, - вещмешок да вокзал.

От опек, от тоски бестолкового дня...

- Я вернусь, мужики; мать, молись за меня.

Звезды в сотню карат, дым в вагонах столбом.

Чей-то мат-перемат, чей-то смех, чей-то стон,

А на север спешат тополя за окном,

по-октябрьски в ушах ветер плачет тайком.

Прими нас, земля с голубыми глазами,

ты - грань, за которой уже не поможешь слезами.

Прими меня, небо с багряным подтеком,

а юность отставшим платком машет где-то далеко, далеко.

Молчаливый упрек гор с печалью седой,

а урок нам не впрок, коль не наш, а чужой.

Да, есть понятие долг, есть понятие Честь!

Что ж ты сразу умолк, где геройская спесь?

Пой теперь о любви, чтоб скорей все забывать.

Только руки в крови за всю жизнь не отмыть!

Ложь укрылась от ран за словесный узор.

Кто ж теперь ты, Афган? - Наша боль и позор?.

Время смоет кровь с гор, вновь рассеется страх.

Почему ж до сих пор они являются в снах.

Те, кого не забыть и кого не вернуть?

И уже не уснуть, - остается просить:

Прости меня, небо с багряным подтеком!

Ты будешь мне вечным, до последнего вздоха упреком.

Прости нас, земля с голубыми глазами!

а так ли мы сами чисты, чтоб кого-то топтать сапогами?

В ночь у ручья за деревней

дремлют плакучие ивы.

С берега, встав на колени,

травы полощут гривы.

Издали воздух, качнувшись,

русскую песню влечет.

Клен, ото сна очнувшись,

тронул меня за плечо.

- Клен, милый клен,

цвет на убыль,

лето уйдет в зенит,

как без поцелуев губы,

высушит твой родник.

Где мой май торопливый,

помнит ли он обо мне

иль по мою душу

ливнем

плачет в ночной тишине?

                                                                                                                         ФОТОГРАФИЯ

Я беру твое фото из нашего прошлого,

глянец матовый, как у пластинки конверт.

Запотелым стеклом, как румянцем непрошенным,

ты прикрыла лицо, не дослушав мой бред.

Если грубо возьму и уставлюсь нахально,

затрепещешь, как птица в руках, от стыда,

на пол выскользнешь чуточку театрально ,

разлетится вуаль, что увижу тогда?

Я боюсь, что не вспомню той песни забытой,

потому что коснусь твоей хрупкой фаты...

Мне нужна ностальгия, что мы с тобой квиты,

за твое "Не звони мне" у сентябрьской воды.

Ностальгия, что утром всегда успеваешь

ты вписаться в свой теплый, усталый портрет.

Если спросит вдруг кто-то: "Актрис собираешь?" -

"Да, - отвечу, - но только в продаже их нет".

                      ДАЙТЕ МНЕ ОРДЕН!

Повесьте мне орден за гражданскую войну,

сражался я с Деникиным и с Врангелем в Крыму!

Я чуть не пол-России ПО свету разогнал,

поэта Гумилева в Кронштадте расстрелял!

Повесьте мне орден за то, что я пахал,

за то, что на Магнитке я тубик схлопотал,

за то, что я шпионов извел по всей стране,

их тридцать миллионов сгноил на Колыме!

Так дайте ж мне орден, дайте мне медаль!

Я сяду на пригорке и уставлюсь в даль!

Клянусь вам, что от счастья я даже брошу пить!

Я так люблю блестящее на лацкане носить!

Повесьте мне орден за Великую войну,

я дрался под Смоленском и побывал в плену.

А когда вернулся, в тюрьму вдруг угодил,

а прокурор за это, сука, орден получил!

Я орден у Хрущева просил все десять лет.

И за Звездою к Лене ломился в кабинет!

Он их кому ни попадя раздавал, м...ак!

Так дайте ж мне орден, ну хоть за просто так!

Так дайте ж мне орден, дайте ж мне медаль!

Я сяду на пригорке и уставлюсь в даль!

Клянусь вам, что от счастья я даже брошу пить,

Я так люблю блестящее на лацкане носить!

Я так люблю блестящее на лацкане носить!

В перекличках гудков отдаленных,

в полурваном своем одеянии

мы бредем по ночи, опаленной

электрическим

терпким сиянием.

Будто что-то ушло и не вспомнить,

дай ночь как-то долго не тает.

Я забыл запах собственных комнат.

Я забыл, что такое "светает".

Отцвели и истлели газеты,

в ручках высохла паста от лени.

Лишь исписаны стены сонетами

в одиночках восьмым поколением.

Да в каморках рисунки на дверцах

кумачом дармовым выцветают...

Кто-то выстрелил Родине в сердце,

и кровь Волгою в Каспий стекает!

А быть может, от слез он так солон,

слез, что впитывал с Русской равнины?

Где-то катятся, катятся волны,

ветром боли и горя гонимы.

Ливни лижут асфальт в полумраке,

мысль шальную метель занесет.

Изнутри мы запремся в бараки,

не дождавшись, когда рассветет.

                      МОНАСТЫРЬ

Триста лет назад там был Петр - Царь.

Пели "Отче наш", и звонил звонарь.

Царь вошел крестясь, тут все пали ниц,

Ба, да он один, без официальных лиц.

А я бежал туда, да как по скатерти,

Поклониться Руси, Руси-Матери.

Что же вдруг застыл и взгляд мечется?

Нет, протру глаза, вдруг мерещится!

Нынче здесь исполком, стены драные.

Не запить бы с горя, глянь, все пьяные.

Эх, висеть бы да за шабаши, '

А гиды вешают лапшу на уши!

ПРИПЕВ:

Вижу взгляд твой, от слез затуманенный,

Монастырь ты мой, белокаменный,

И во мне теперь стонут по-черному

Купола твои золоченые.

Рыл пятьсот нынче здесь пропивающих,

Охраняют Монастырь от охраняющих.

Там и мент один, тоже пьянь, поди.

Нет хозяина, прости Господи!

Где стояли леса, там одни столбы,

Эх, проклятого буржуина бы.

Он помог бы нам из милосердия,

Там ж столовая в келье Сергия!

ПРИПЕВ.

Но стоит Монастырь на зло всем врагам,

Гордо свой хребет подарив ветрам.

Лишь стенания стен, зов утробный их,

Что наделали, люди добрые?

ПРИПЕВ.

Нас после войны было много,

таких, как и я, босоногих.

Мы жили тогда убого

и больше общались с природой.

-Я помню то время жестокое,

-и все же по странной причине,

Как старенький добрый учитель,

оно нас добру учило.

Мы жили под общею крышей,

корей по закону единства...

А может, процент был выше

Добра в молоке материнском?

Прощаясь со школьным обедом,

я подавал у вокзалов,

у магазинов и рынков старухам,

творившим молитвы.

Размененный рядом в аптеке,

тот дореформенный гривенник

я раздавал по копейке

в платки и сальные кепки.

И в голову не приходило

их спрашивать о метелях,

о полуподвальных зимах,

согретых одной керосинкой.

О том, где и как получилось,

что выжили, не спросили...

Спасибо им всем, спасибо,

что с совестью не разлучили.

Вину ощущая с рожденья,

что я им, увы, не сверстник,

под "крест" подставлял спину честно.

А может, то был взгляд презренья?

Увы, доброте не научишь,

она, как талант, кому-то,

когда проснувшись под утро,

как губка впитал боль чужую.

Она по рожденью - безмерна,

о после уже не жалует.

От доброты к злу - пожалуйста,

обратно - не верю в примеры.

Конечно, она не догма

и вовсе не стереотипна,

но счастлив, что истинно добрых

встречал чаще, чем других типов.

Как жил, хорошо или плохо?

Скорее клавиатурно,

где мастер, видать, для хохмы,

у клавиш цвета перепутал.

Жизнь била меня нещадно

за мой характер презренный.

Вот как-то совсем недавно

я шел переходом подземным.

Вдруг впереди, возле урны,

мелькнула старушачьей шалью

сгорбленная фигурка,

а рядом сержант кричащий.

С какой-то злобой немыслимой

салага, фанатик, лягавый

ее, как убийцу, обыскивал

и мелочь давил сапогами.

Не суйся, твержу, да что толку,

лишь помню, меня зазнобило

и непонятная сила

вдруг вырвала из потока.

Я оттолкнул его грубо,

схватив, как мальчишку,

за шиворот,

и прошипел сквозь зубы:

"Оставь ее, сука паршивая!"

А мимо, слегка отвернувшись,

закутавшись в пар, как в скафандры,

шли джинсы и сарафаны,

в тулупы вмерзшие души.

А позже, меня провожая,

майор сказал извиняясь:

"Они же с шестидесятых,

они ж ничего не знают".

Конечно, сержант - подонок,

но понял ли что-нибудь в жизни,

когда ему с детства долбили,

что будет жить при коммунизме.

Он думает: раз - ив дамки...

Шел дождь бесконечной селью,

и мне показалось,

что дальше мы стали теперь от цели.

            РАССТРЕЛ

Боже, сколько их таких же?

Это даже очень просто:

за тобою сменят простынь,

чтоб другой был не обижен.

Поутру отломят хлеба,

проведут по коридору,

зачитают, чтоб без спору,

и взметнется стая в небо!

А конвойный скажет мирно:

"Мол, ничем Вас не обидел?"

Да уж лучше б ненавидел!

А то вызубрил - противно.

А когда глаза завяжут,

Плачь! Ведь слез уже не видно.

А то было б несолидно,

что же после люди скажут?

А вернемся ль мы, не знаю,

может, зорькой, может, песней...

Пролетим там, в поднебесье,

точно тучки пролетают.

А коль вырасту травою,

знать, весь век свой гнуться в пояс,

Но пока со мной мой голос,

Русь, дозволь допеть с тобою!

Подождите! Мне б упиться!

Вспомнить все родные лица,

тихо к стенке прислониться,

оглянуться на чей-то зов.

Подождите хоть мгновенье,

говорят, смерть - очищение...

Вот и все, я слышу пенье...

Начинайте, я готов. (Выстрел)

                                                                                                                                                  ВЕСНА

Весна,

Я слышу твое приближенье

в февральских заснежьях,

когда в надоевшую песенку вьюги

вкрапляются звуки грядущих капелей,

что живут ожиданьем живого дыханья.

Все ближе та грань,

с которой соседствует

твое победное шествие.

Весна,

извечно твое повторение,

да, мы стареем.

И болен я ощущением своего

повторения.

Как стайеры мчимся,

а что оставляем,

круги отмеряя?

И сколько до финиша

этих кругов?

Ждем безмолвно

последний колокол.

Сорвите СТОП-КРАН!

Дайте СТОП-КАДР!

Весна, я рад,

что хоть на миг могу остаться

в твоем безбрежном пространстве.

МОНОЛОГ ОБЫВАТЕЛЯ

Когда проходит период удивления

и наступает период ожидания,

я собираю все переживания

и отправляю в камеру хранения.

Чтоб не таскать их на партийные собрания

и не изнашивать в лохмотья на правлениях.

Я не участвую в дебатах или прениях,

и уж тем более при голосованиях.

Что толку в тех дурацких откровениях,

когда вокруг все та же вакханалия?

Уж коль понадоблюсь, ищите не в Австралии,

а рядом, в параллельном измерении.

Да, жизнь - не сахар,

да и сахар в дефиците.

Но вот по всем биохимическим законам:

мозг на глюкозе, что мартен на антраците!

(Теперь смекнули, что там по талонам?)

ПИСЬМО ОДЕССКОГО ВОРА ЧЕРНОМОРСКОЙ ПРОСТИТУТКЕ

Вы, Ляля, помните, я - Миша из Одессы.

Мы приезжали к Вам однажды в "мерседесе".

У Вас на шее шелком шевелился шарф,

И на обшарпанной фазенде шпарил "Шарп".

Вы мне тогда весьма не слабо подмигнули,

Аж брюки лопнули и в море утонули.

И темный пляж ночной нам показался пухом,

Но вот уж год от Вас ни слуху и ни духу!

Среди девчонок часто слышишь предрассудки:

Чего не жить, мол, черноморской проститутке?

Мол, ноги сделаешь, как скажут, и лежите...

А вы попробуйте, тогда и говорите!

Вот от того за Вас я сильно опасаюсь,

Хотя, конечно, в этом слабо разбираюсь.

У Вас там рэкет, масса всяческих историй,

Ни профсоюза, ни путевок в санаторий.

Я понимаю, что у Вас работы много,

Вас обдирают и дерут, как только могут.

А потому позвольте дать совет Вам, Ляля:

Предохраняйтесь, я Вас просто умоляю!

Налетчик Вова передаст Вам это устно,

Что к Вам питаю эстетическое чувство.

И мы поженимся на лучшие манеры,

Пусть сифилитики, зато - миллионеры!

А между нами было, было, было

и так, и так, потом еще два раза с тыла.

За "четвертной" на берегу Вы, не взирая на луну,

балдели так, что я забыть Вас не могу!

КАНДИДАТ НАУК

Он, чуткий на взгляды и слово,

на кафедре в зале высоком белой,

как мел, головою всегда выделялся особо.

Считали его современным,

студентки искали общения,

он слыл гениальным в три смены,

в "Москвич" сажал в знак поощрения.

Был вежлив, отточенно скроен,

с чуть-чуть запыленным взглядом.

Вы скажете: "Ну его к ляду".

Постойте, зачем же так-строго?

Блистал же он свежей окраской,

когда еще были живы те,

что за уши вытаскивали его к кафедральной жиле.

Сперва себя в грудь бил (легонько),

выкрикивал "антикозлиное",

потом втихаря вдруг понял:

упрямству дорожка длинная.

Чем лозунг орать с подворотни,

услышат ли, нет ли, неясно,

не лучше ли с места лобного

и связки не рвешь понапрасну.

Из джинсов влез в новый костюмчик

и с флюгером точно два брата:

ведь стульчик - он все-таки стульчик.

Теперь их там два кандидата.

Один - все такой же повеса,

два пальца тянет, где надо.

Другой живет за занавеской, в

ы правы,ну-ка их к ляду

Вершинами вяло смотрит в озерную просинь

Отгоревшая осень.

Оставив, как хлеба кусок на потребу,

Краешек неба.

Там агонирует, словно в немом катаклизме,

Краешек жизни.

Господь, оброни нам, будто нечаянно,

Краешек счастья.

Проси, чтоб оставили, хоть до рассвета, -

Краешек света.

Тогда мы с тобой до последнего вместе,

Моя неспетая песня!

(Где рифмы мне взять в таком настроении

Для вдохновения?)

Отвлеки меня веселым анекдотом,

сладким словом, новыми чулками

от бессмысленной надуманной заботы

излечить кого-нибудь стихами.

Отвлеки меня своим касаньем легким,

я вздохну, забудусь и исчезну...

Пускай злится на газу похлебка,

растекаясь по плите железной.

Рассветом запахла сладостным

весенних комнат прохлада.

И подбиралась крадучись,

твердя еле слышно: "Так надо,

разлука..."

И, глядя в бездонность

твоих потолков побеленных,

твой локоть сжимаю ладонью,

уже очарован до боли

твоим,еще ровным дыханием,

твоим, еще хрупким сознанием,

вдруг вспомнив уже с огорчением

свой монолог вечерний.

И вот, как настигшей расплатой,

пришло это утро утраты.

Зачем же твой локоть сжимаю я

с лаской инерционной

и первый твой шаг вспоминаю

под тусклый фонарь станционный?

Зачем же, застыв у порога,

смотрю я с тоской неподдельной,

как шепчут во сне твои губы,

взывая к любви не недельной,

а бесконечной?..

И может, ты хочешь

меня уничтожить

молитвою утренней,

зная,

и все же вслух не называя...

предательство

будто не веря...

А я уже где-то за дверью,

за гулкой безжизненной степью,

за баррикадой рассвета,

и только соседствует где-то

с моим тяжелым биением

твое частое сердцебиенье,

как тогда, перед первым моментом.

И мне уже тоже не спится,

потому что оставил в ресницах твоих,

непомерно больших,

частицу своей души.

БЕРЕЗОВАЯ РОЩА

Прислонюсь к березе, не задумаюсь,

что ищу в том лесу безумно,

что ухожен тот лес подозрительно,

все березки стройны соблазнительно.

Перепутаю их с выпускницами,

любопытство на юных лицах

приняв за любовь. "Невнимательный",

- кто-то скажет потом назидательно.

Эх, береза моя, что наделала?

В поцелуях твоих теперь белый я.

Берестою на век сердце мечено,

не пройти по земле незамеченным.

На бегу пацан вдруг таращится,

тычет Пальцем, боясь испачкаться.

Что ответить ему, вихрастому?

Может, это все не напрасно, а?

Белый цвет смыть легко, это верно,

но боюсь, что проступит серое.

В сером доме, за серыми стенами

серый взгляд и прическа серая.

Доношу свое, что винить судьбу,

пестроту гороскопов броских,

к этой роще вторично я не приду,

но порой так прихватит,

что стонешь в бреду:

"Ты окликни меня, березка".

ГЛИСТА

В осеннюю капризную погоду,

пересекая город Элиста,

кляня свою поганую природу,

ползла весьма печальная глиста.

Не то что климат наш ей был бы вреден,.

да и помоек здесь хоть пруд пруди...

Однако жизнь испортили соседи,

а главное - трагедия семьи.

Ее интеллигентную мамашу

склевал какой-то дятел год назад.

А папа кончил век свой на "параше",

хоть подавал надежды, говорят.

Братишку, почитай, совсем заели

начальники в отделе сточных вод,

а сестры подались в фотомодели

для ихнего журнала "Живоглот".

Ее жених, опарыш славный и вонючий,

простой, как будто только от станка,

связался со шпаной навозной кучи,

теперь под мусором, у злого червяка.

Но были в жизни сладкие моменты,

тут старый жирный глист

ее не так давно возил на отдых,

на юга, на экскременты,

ведь он парторг из Мосглавснабг...

Но лето кончилось,

а с ним любовь и юность

с тем глистом уползли куда-то вдаль.

И вот сейчас под гимн она проснулась,

без денег и профессии, а жаль.

Нет, можно выползти на "крышку унитаза",

чтоб эту чашу до конца испить,

но только Бычий Цепень вновь грозит Указом,

а от клиента можно ящур подцепить.

И поздно эмигрировать в Европу,

и не возьмут уж на фекальный склад.

Осталось заползти кому-то в ж..., но,

говорят, там тоже нужен блат.

(Выползти на крышку унитаза (глист.) - выйти на панель (чел.) )

                        ДВА АНГЕЛА

По дорожке столбовой два ангела шли лесом,

один черный, будто смоль, а второй белесый.

Первый что-то ворковал о бродяжьей доле,

а второй все напевал грустное до боли.

Черный ангел, не мани, не единым хлебом...

Белый ангел, погоди, не зови на небо.

Вдруг чернявый занемог, плакал и бранился,

а белесый за него господу молился.

А когда, совсем хмельной,

оступился черный,

подхватил его второй и понес покорно.

Черный ангел, не мани, не единым хлебом...

Белый ангел, погоди, не зови на небо.

Раз любовь их позвала за девчонкой следом,

белый все искал слова, а другой "победы".

И когда их на заре я однажды встретил,

понял, что они во мне и поют, и светят.

Черный ангел, не мани, не единым хлебом...

Белый ангел, погоди, не зови на небо.

Жизнь повторится дочкой, сынишкой,

шелестом книг и шуршаньем афишным.

Ты повторишься песней мытарской,

белым, как стих, снегом декабрьским.

Жизнь повторится чистой страницей,

звездным романсом даль заискрится.

Все повторится: смерти и свадьбы,

слезы и дождь на грустном асфальте.

Снова в репризах чуть недопевших,

- всех наших старших, рано ушедших.

Ломаной рифмой, строчками праздными

мы повторяем их так несуразно.

Утро когда-нибудь нам улыбнется,

звоном пасхальным Русь отзовется,

и, на колени припав пред святыми,

мы повторим свое доброе имя.

Когда я слушаю любимую пластинку

и тема ласково касается свечи,

я думаю о жизни, как о льдинке.

Здесь слов не надо, просто помолчим.

Когда молчит мой друг, он всех умнее.

Притихший лес таинственен в ночи.

И женщина мне кажется вернее,

когда многозначительно молчит.

Крадутся годы, нас не замечая,

и чтоб букварных истин не скрывать,

уходим молча мы,

вдруг понимая,

что нам друг другу нечего сказать.

                                                                                                                          СХОРОНИТЕ МЕНЯ НА ХОЛМЕ

Схороните меня на холме

Схороните меня на холме

под огромным закатным огнем.

Будет тихо, и летним дождем

не заплачет Россия по мне.

Схороните меня на холме,

у сосны-одиночки в ногах,

будут птицы кружить в небесах,

окликая меня в синеве.

Анекдоты в полуденный зной

будут сплетницы-травы травить,

и родник будет каплю горчить

от моей новой песни живой.

А была ли ты, жизнь, или нет?

Я не смею поверить глазам...

Были в прикупе "шесть" да "валет",

а "тузы" все достались Тузам!

И написано нам на роду:

там работай, там спи, там умри.

Может, правда, уж лучше в гробу,

может, лгут нам всю жизнь упыри?!

Я бреду по Руси сквозь века,

по ее нестерпимой стерне...

Ну, а коль упаду, не беда,

- схороните меня на холме!

Когда ты вошла, я обалдел, -

над длинными ногами парили глаза.

А тот, кто пришел с тобой, вдруг похудел,

увидев, как у нас с тобой сдают тормоза.

А вечер купался в огнях за окном,

и "Ласковым маем" плевался "Окай".

И было предчувствие в чем-то шальном,

как будто вода в ванной льет через край.

А утром ты встанешь помятой чуть-чуть,

как шлягер, запетый певцами до дыр.

Но будет "нормально" показывать ртуть

в термометрах наших остывших квартир.

И только тот вечер, что слаще утра,

хоть в принципе также банален и пуст,

толкает, толкает нас в пламя костра,

сжигая при этом порог наших чувств.

                                                                                                                                              ВЫБОРГ

Двери вагона зевнули на площадь,

выплюнув нас на перрон,

туда, где гнедая понурая лошадь

спугнула бесстыжих ворон.

Туда, где ленивый носильщик заснул,

да почерневший от горя,

валун все пытает соседку-сосну:

какое оно, это море?

Здесь с давних времен правят только граниты

и летописью свинцовой,

раны на них, как от метеоритов,

истории постледниковой.

Брожу у фонтана, меж доков слоняюсь,

где пенный прибой-пилигрим

вздохнул, словно юность свою вспоминая, -

теплый далекий Гольфстрим.

В заливе, как недозрелые сливы,

плывут чередой островки,

и ветер балтийский, седой и сварливый,

играет с дождем в поддавки.

Под "Парусом" рейд огоньками узорно

закатную нитку зажег,

и два маяка, будто два робинзона,

ведут свой немой диалог.

Дома пустоглазые сверху нависли,

ночь плещет зарницы на свод,

и кажется, каждой волною зачислен

гребцом в ее сказочный флот.

                  ЧИП

В темных зарослях ночи

бродит переулком Чип.

Не собака и не кот.

Кто не видел, не поймет.

У него богатства нет,

разве что клочки газет.

Только испокон веков,

он - хранитель наших снов.

Детям он подарит сон,

там, где мама, лев и слон.

А у взрослых свой сеанс,

пусть увидят на заказ:

Лысый - фирменный парик,

центрфорвард - свой хэт трик,

а кто бросить не успел -

винно-водочный отдел.

Пусть поэту снится стих,

композитору - мотив,

женам - Звездный городок,

а ГАИшнику - свисток.

Пусть увидят: Ной - ковчег,

друг - что он уже Генсек,

ловелас - свои "рога",

и свободу все зека.

Пусть приснится двери стук,

братцу Геку - братец Чук,

телефонам - тишина,

а влюбленным - свет окна.

Телевизорам - "СЕКАМ",

и отмычки - всем замкам.

...Головастики - ужу,

а я с Чипом поброжу.

УТРЕННИЙ МОНОЛОГ ИЗВЕСТНОЙ ПЕВИЦЫ

КОТОРАЯ ВСЕГДА ХОЧЕТ ВЫГЛЯДЕТЬ НЕ СТАРШЕ 40 ЛЕТ

Не смотри на меня, малыш,

мне неловко сейчас, пойми,

- как ты взглядом по мне скользишь,

полным выдуманной любви.

Не смотри на меня, малыш,

не тревожь телефон мой впредь.

Утро в город стекает с крыш,

а мне вчера так хотелось петь.

Праздник кончился, но поверь:

.твоя потеря - еще не смерть.

Затвори за собою дверь...

Мне вчера так хотелось петь.

Не смотри на меня, малыш,

может, это все снилось нам?

Ты, наверное, сны хранишь,

а я свои раздаю ветрам.

Вот и голос твой чуть дрожит...

Все так сложно, но так легко.

Ты остынь, вдруг еще убежит

сладких губ твоих молоко.

Будет все на тво
м пути,

и любви шальной круговерть...

А меня, мальчуган, прости,

мне вчера так хотелось петь.

Ой, как хочется мне взлететь,

затеряться средь птичьих стай!

Только крылья уже не те...

Вот и все, милый друг, прощай.

Еще не спетый наш романс

Когда ночные луны - светофоры,

мерцая светом ярких желтых глаз,

вновь поведут свои немые разговоры,

к нам постучится наш романс.

А по стеклу мой друг -

озябший тополь от ветра

будет веткою чертить,

какой-нибудь узор, причудливо и тонко,

чтоб дать нам прошлое забыть.

Припев:

И отныне пусть нас вместе

закружит судьба, даря последний шанс!

И споем мы эту песню -

наш еще не спетый городской романс.

И на этом перекрестке, ,

где когда-то дождь нас вымочил насквозь,

мы оставим наши версты,

по которым шли так долго-долго врозь.

А из едва мерцающей прихожей

тихонько ночь вдруг донесет до нас

застенчивый мотив, чуть на свечу похожий,

- еще не спетый наш романс.

VI ты разгоряченными губами,

отпив глоток шампани в хрустале,

зашепчешь: "Боже мой, так что же будет с нами?.

и, разрыдавшись, припадешь ко мне.

Припев.

КЛЕНЫ (всем жертвам коммунизма посвящается)

Как мне жаль облетевшие клены

в нашем странном саду под окном.

Никогда уже гривой зеленой

не кивнут они нам перед сном.

То ли осень была без дождинки,

аль не снежною вышла зима...

И никто не пролил ни слезинки,

будто рядом чужая страна.

А потом эти клены рубили

и бросали тела в колею.

Вместо них молодняк посадили,

только он захирел на корню.

Не с того, что нет солнца и влаги

иль удачу ветра унесли,

а с того, что мы дров наломали,

посадив этот сад на крови.

Мы оглохли от маршей парадных,

и никто не желает понять то,

что память - не листик тетрадный,

чтобы вырвать и потерять...

И глядят с надорвавшихся фоток

те, кого я забыть не могу,

с того света, как руки по локоть,

эти мертвые клены в саду.

ТЕЛЕФОННОЕ

В бежевой трубке далекий гудок

к беде моей глух, как прежде.

Это не зуммер, я в твой мирок

"ЗОБ" посылаю в надежде...

А если ошибка и номер не твой

играет со мною в молчанку?

Быть может Нью-Йорк

или Ханой вдруг подключился случайно?

- Ваш номер...

- Постойте!

- Ваш номер...

- Я слышу! -

в неподнятой трубке

шуршание вишен,

и яблонь далеких, годами скраденных,

и шорох во тьму уходящих влюбленных.

Я чувствую запахи комнатки нашей,

в каплях-гудках, от дыхания влажных.

Скорблю по нашедшим и потерявшим

в веке, звонком не разбуженным,

но только терять сейчас стали чаще,

аль телефон занедужил?

Город уснул, будить его поздно,

нет двух копеек,

и это - серьезно.

ЖИЗНЬ ВСЕ РАССТАВИТ ПО МЕСТАМ

Жизнь все расставит по местам,

кому-то в дом войдет тоской,

кому-то по седым вискам погладит щедрою рукой.

Жизнь все расставит по местам,

а если нет купейных мест,

- она укажет тропку в храм,

чтоб облегчить Ваш тяжкий крест.

Ее кругов привычных суть

не обмануть, не изменить,.

Средь звезд теряется наш путь,

судьбы серебряная нить.

Жизнь все расставит по местам,

кому-то слезы и печаль,

кого-то пулей в девять грамм

одарит с барского плеча.

Кому-то в капельке крови

испачкать все, о чем мечтал.

Кому испить шальной любви

чужой отравленный бокал.

И если неизбежна смерть,

и пусть колокола смолчат,

но долго будет всем гореть

поэта светлая свеча.

Жизнь все расставит по местам,

но пену выплеснет волна,

и по его земным делам

воздастся каждому сполна.

РАЗМЕН

Разменяю "пятнашки" в метро,

чтобы медь оттянула карман.

"Четвертной" я пропил бы давно,

оттого так приятен обман.

А бывало менял и крупней.

Жил-играл и в "малину" нырял.

Но теперь часто кажется мне,

будто я свою судьбу разменял.

Но так хочется в жизни презренной

хоть разок приподняться с колен.

Только давит на стрелку безмена,

ухмыляясь, мой первый размен.

Ненавистны накатные стены,

но нет сил мне от' них убежать.

И ты просишь у бога размена,

да вот нечего больше менять.

Нам приятен смысл песенок лживых,

лишь бы только ласкали наш слух.

И единственных наших любимых

разменяли мы на уличных шлюх.

И представив себя суперменом,

как дань моде, а может с тоски,

увлекаясь вселенским разменом,

разменяли на водку мозги!

Но так хочется в жизни презренной

хоть разок приподняться с колен.

Только давит на стрелку безмена,

ухмыляясь, мой первый размен.

Ненавистны накатные стены,

но нет сил мне от них убежать.

И ты просишь у бога размена,

да вот нечего больше менять.

МОЛИТВА

Я вновь украдкою молюсь

на кухне кафельной

об отпущении грехов

судьбы неправильной

и об испорченном звене

в цепочке маленькой,

что, как казалось мне,

скрепила нас на век...

Но исчезают связки

и крепления,

и канет в Лету скоро

летоисчисление,

и только губы

еще просят исцеления,

а впрочем, шепот их

уже похож на бред.

... Вот если встать в очередь за Свободой и ждать, пока привезут и разгрузят?..

                                                                Александру Башлачеву

Когда гибнет поэт, замолкают иуды,

те, что жалкими жалами

жалят жертву при жизни в упор.

... встал на цыпочки двор,

чтоб взглянуть на февральское чудо:

там, на грязном снегу, догорал твой янтарный костер .